Многое в духе команды, в укреплении ее волевого мускула зависит от контакта игроков с тренерами.
Когда со сборной работали Чернышев и Тарасов, в одном отношении было проще: эти тренеры многое брали на себя. И если команда проигрывала, то Аркадий Иванович и Анатолий Владимирович искали причину неудачи в собственных просчетах. Не тех хоккеистов они включили в сборную, не ту тактику предложили они своим подопечным, именно потому и произошла осечка. А в Катовице и Вене, где два года подряд уступали мы золотые медали чехословацким хоккеистам (в Вене, напомню, мы пропустили вперед и команду Швеции), в неудачах, как полагали наши наставники, были виноваты не столько они, сколько хоккеисты.
Это обидно. Это несправедливо и крайне обидно. Проиграли чемпионат. И раз, и другой. И вот после поражений хоккеистам припоминают какие-то происшествия месячной или двухмесячной давности. Нарушение режима, например. День рождения с излишествами. Плохую работу на тренировке. Я никого из партнеров не обеляю. Тем более, что и сам нередко грешен. Потом в содеянном раскаиваешься, искренне жалеешь о случившемся, но вот удержаться от какого-то соблазна порой все-таки силы воли не хватает, хотя целую главу посвящаю я силе воли, которую воспитывает спорт...

Умение терпеть — это мужество? Не знаю. Впрочем, что значит — терпеть?
Вот прочитал в очерке о чехословацком хоккеисте Иване Глинке высказывание шведского врача, которым тот прославился в дни чемпионата мира в Вене: «Чтобы побеждать канадцев, надо припомнить старый библейский совет — когда бьют по правой щеке, подставь левую!»
Сомнительный в нашем деле совет. Врачу хорошо — он за бортом площадки.
Снова вспоминаю чемпионат мира в Вене. Канадцы начинали нападать на соперников еще перед началом матча, на разминке. До первого вбрасывания шайбы начиналась психологическая и физическая атака на противника.
На разминке перед матчем команды катаются обычно на своей половине поля, стараясь не попасть нечаянно шайбой в соперника, не задеть его, увертываясь от случайных столкновений. Так принято. А вот канадцы чуть ли не с размаху били клюшками на красной линии, разделяющей поле пополам, стоявших там, в центре, и зазевавшихся советских хоккеистов. Им ничего не стоило с силой швырнуть шайбу в соперника, проезжающего рядом. После разминки мы уходили со льда одновременно. Проходя с нами в одну калитку, канадцы старались побольнее ударить клюшкой в спину, пускали в ход кулаки, задевали нас, сшибая с ног. Мне, в частности, тоже достались два здоровенных удара.

Так называется приз, учрежденный редакцией газеты «Советская Россия». Приз этот, напомню, присуждается футбольной команде высшей лиги, одержавшей больше всего побед в тех матчах, в которых соперник открывал счет, первым забивал гол.
Как жаль, что нет такого приза в хоккее!
Правда, в футболе цена гола, конечно же, выше, но, уверен, что приз «За волю к победе» прижился бы в числе иных хоккейных наград.
О силе волн, об умении себя преодолеть и хочу поговорить.
Думаю о причинах наших неудач на двух подряд чемпионатах мира, сначала в Катовице весной 1976 года, а затем, через год, и в Вене, и ловлю себя на мысли, что одна, пусть и не решающая, причина поражений заключается как раз в том, что команда не проявила силы воли в полной мере. «Старики», а я отношу уже себя к их числу, играли так, как могли, — ровно, без взлетов, поражающих воображение зрителя и соперников, молодые тоже не вспыхивали. В те два сезона ни на чемпионате мира, ни в матчах первенства страны конкуренция внутри нашего хоккея, борьба за право попасть в сборную Советского Союза не подстегивали признанных и уважаемых лидеров, не заставляли их играть на пределе возможного, да и, откровенно говоря, и не было ее, этой конкуренции: не было соперничества за право поехать на чемпионат мира.
Читатели могут упрекнуть меня в неточности — был в главной команде страны хоккеист, который всегда и во всех ситуациях боролся до конца, был хоккеист, которого не упрекнешь в отсутствии волевого мускула. Да, был. Наш капитан Борис Михайлов. Да, он боролся страстно, самозабвенно. Но это не поражало наше воображение, не увлекало уже, к сожалению, партнеров. Это было привычно. И потому проскакивало мимо сознания. Не заставляло иначе, другими глазами взглянуть на матч: мы привыкли, что Борис выкладывается всегда — не только в игре, но и на тренировке.

Начинал Володя в классной компании — с Фирсовым и Полупановым. Но сошли партнеры. И неповторимый Фирсов, и — еще раньше — более молодой Виктор Полупанов, ровесник Викулова.
Корить Виктора за отсутствие воли, мне даже неудобно — столько об этом уже сказано и написано!
Такой талант — и загубил себя. Нельзя сказать, что Полупанова упустили, проглядели, не предупредили вовремя, не отвели от греха. Нет, возились с ним больше, чем с кем-либо из хоккеистов, с которыми сводила меня судьба. И уговаривали, и наказывали, и упрашивали, и поощряли, и отчисляли из ЦСКА, и выводили из сборной, и снова приглашали в главную команду страны — все средства испробовали. Виктор прекрасно понимал, что катится вниз, но ничего с собой поделать не мог. Не было у него силы воли, была только природная одаренность — так сказать, гены хоккеиста.
Викулов остался один, он играл с разными партнерами и в ЦСКА, и в сборной, играл и со мной, и с Сашей Мальцевым, менялись один за другим нападающие, пока наконец Анатолий Владимирович Тарасов, работавший с командой уже последние месяцы, не догадался собрать в одно звено Бориса Александрова, Виктора Жлуктова и Викулова.
Хорошее получилось звено! Работоспособность Жлуктова, прекрасно играющего сзади и всегда

Но трудно восстанавливать утраченные навыки не только мне, пропустившему несколько месяцев прошлого сезона, но и моим товарищам, начинающим тренировки после летних каникул.
Это всегда самое трудное — начинать сначала, едва ли не с азов. Да еще в жаркую погоду, когда хочется поваляться в тени, а не отмерять круг за кругом по залитому полуденным солнцем стадиону.
Бежишь и думаешь — опять готовишься в стайеры или марафонцы. Опять на лед не выходим, а работаем со штангой. Умом все понимаешь: атлетизм, физическая подготовка — тот фундамент, на котором строится весь хоккей, и тем не менее велико искушение бросить все: осточертели кроссы и бесконечные забеги на стометровку.
Сегодня воскресенье. На трибунах стадиона ЦСКА на Песчаной улице много публики. Разделись, загорают, нежатся под солнышком. Когда уж слишком припекает, прикрываются газетами, журналами. Или уходят в тень. Хорошо зрителям! Хотят — останутся, посмотрят, как носятся Третьяк, Лутченко и другие знаменитости. А хотят — уйдут: им можно.
А мы прикованы к кругу, опоясывающему футбольное поле, цепями. Мы никуда не уйдем.
Самое утомительное в первых летних тренировках — обыденность и неизбежность происходящего: сколько таких начал было у каждого из нас!

Каждый лепит себя сам. Хотя живем мы в обществе, среди людей, каждый из которых и все вместе влияют на нас.
Летом на даче думал о новом сезоне, думал и ждал его, ждал с нетерпением — скорее бы на лед. Но начались тренировки, изнурительные, поначалу вдвойне тяжелые, и опять возвращается сомнение — не пора ли? Успокаиваешь себя, скоро, мол, втянешься, перестанешь замечать нагрузки: прошлый опыт, привычность обыденного не только мешают, но и помогают.
В конца августа я уже легко прыгаю через барьеры, а всего полтора месяца назад, когда начались первые занятия, я с тихой ненавистью смотрел и на эти дурацкие барьеры и на тренера и возмущался: на кой черт он это придумал, ведь ни в каком хоккейном матче не придется мне скакать вот так, как приходится сейчас.

Когда осенью 1976 года я выписывался из госпиталя, куда попал после автокатастрофы, врачи объяснили мне, что меня так сравнительно быстро вернули в строй в решающей мере мое собственное здоровье и спортивная закалка. Хоккеисту не требовались какие-то дополнительные уколы, массажи или прогревания. Организм, все мышцы были подготовлены к этому неожиданному испытанию.
Однако, прощаясь с врачами, с медицинскими сестрами, я вспоминал, что далеко не все, кто осматривал меня или просто навещал, верили, что я вернусь на лед. С сочувствием расспрашивали, что буду делать без хоккея, привлечет ли спортсмена какая-то другая работа, кроме тренерской. Впрочем, были и другие, кто напротив, утешал, убеждая, что я скоро поправлюсь.
Кто же был прав? Ответ мог дать только я — все предстояло решать самому.
Никогда бы прежде не поверил, что, приближаясь к своему тридцатилетию, стану вспоминать, прямо сопоставляя с собственной судьбой, кого-то из литературных героев, тех, о ком когда-то читал или кого видел в кинофильмах. Но ведь и вправду, оказывается, ищет человек в трудную минуту поддержку и в литературе. Я вспоминал и Алексея Маресьева, и Владислава Титова, чью книгу «Всем смертям назло» я успел прочитать до дурацкой моей истории, вспоминал и понимал, что им было неизмеримо труднее, и тем не менее они вернулись в жизнь, оправились с несчастьем. А у меня все проще. Моей жизни ничто не угрожает, а уж справиться с такими в общем-то не слишком необычными травмами я должен как можно быстрее.